Государственный мемориальный музей
Б. Ш. Окуджавы

Олегу Чухонцеву - 80 лет!

   Наши поздравления прекрасному мудрому поэту! Олег Чухонцев - сосед Булата Окуджавы по Переделкино - окно в окно.

  Олег Чухонцев посвятил Булату Окуджаве стихотворение "Махаробели". 

Б. Окуджаве 

Что-то давненько мы не сидели,
в тесном застолье песен не пели.
Где же он скрылся,
где заблудился,
радости вестник, Махаробели?

Что-то раненько мы загрустили. 
Нет бы пороша выпала - или 
утречком рано: 
- Вам телеграмма,- 
Махаробели, это не ты ли?

Махаробели - это метели
месяц кружили и отлетели,
а по морозцу
вышла к колодцу
ты, моя радость,- Махаробели.

Махаробели - это в апреле
черные дали заголубели,
окна открыли,
стекла помыли -
это ль не праздник, в самом-то деле?

Махаробели - день на закате.
Что вы, вороны, сбились некстати?
Вороны, вы ли
не поделили
жертву живую? Будет вам - нате!

Рухнут завесы, вспыхнут светила.
Ты ли, Надежда, дверь отворила?
Вот же он, Маха...-
и оробели
губы от страха. Тьма обступила.

Махаробели, Махаробели,
петь собирались, да не успели.
Кончено дело!..
Вдруг - просветлело:
кто это в белом - там, у постели?.,

* Махаробели - вестник радости (груз.)

  А Булат Окуджава посвятил Олегу Чухонцеву стихотворение «Я вновь повстречался с Надеждой...».

                                                                     О. Чухонцеву
Я вновь повстречался с Надеждой – приятная встреча.
Она проживает все там же – то я был далече. 
Все то же на ней из поплина счастливое платье,
все так же горящ ее взор, устремленный в века…
Ты наша сестра, мы твои непутевые братья,
и трудно поверить, что жизнь коротка.

А разве ты нам обещала чертоги златые?
Мы сами себе их рисуем, пока молодые,
мы сами себе сочиняем и песни, и судьбы,
и горе тому, кто одернет не вовремя нас…
Ты наша сестра, мы твои торопливые судьи, 
нам выпало счастье, да скрылось из глаз.

Когда бы любовь и надежду связать воедино, 
какая бы (трудно поверить) возникла картина!
Какие бы нас миновали напрасные муки,
и только прекрасные муки глядели б с чела…
Ты наша сестра. Что ж так долго мы были в разлуке?
Нас юность сводила, да старость свела.

Олег Чухонцев

Чаадаев на Басманной

Как червь, разрезанный на части,
ползет — един — по всем углам,
так я под лемехами власти
влачусь, разъятый пополам.

В парах ли винного подвала,
в кругах ли просвещенных дам
влачусь — где наша не бывала!
А между тем — ни тут, ни там.

Да я и сам не знаю, где я,
как будто вправду жизнь моя
загадка Януса — идея
раздвоенности бытия.

Когда бы знать, зачем свободой
я так невольно дорожу,
тогда как самому — ни йотой —
себе же не принадлежу.

Зачем в заносчивом смиренье
я мерюсь будущей судьбой,
тогда как сам я — в раздвоенье —
и не бывал самим собой.

Да что я, не в своем рассудке?
Гляжу в упор — и злость берет:
ползет, как фарш из мясорубки,
по тесной улице народ.

Влачит свое долготерпенье
к иным каким-то временам.
А в лицах столько озлобленья,
что лучше не встречаться нам.

Общие стены
Говорили о новом журнале, 
пили водку и ели шашлык. 
Так кричали, что в стену стучали: 
- Тише! Тише!- И сызнова крик.

Что за радость и риск в разговорах, 
не соскучишься в этой стране! 
И опять: что за стук? что за шорох? 
То ли гвоздь, то ли ухо в стене.

Да и впрямь тугоухим медведем 
надо быть, чтоб не бить кулаком, 
если крики:-Уедем! Уедем!- 
а за окнами мол с маяком.

И когда, как всегда, поллитровки 
не хватило на спор мировой, 
- Эй, сосед?- а сосед на веревке, 
на веревке висит бельевой...

Ужас! И языки проглотили... 
Был - и нет... И костыль вколотил 
в карту мира. Все счеты сводили, 
все считали - а он заплатил.

Так и выбыл. В миры ли иные, 
в пустоту ли, кто толком поймет. 
Лишь часы остывают ручные, 
отмеряя бессмысленный счет...

И как будто слегка потянуло 
сквозняком - и качнувшийся пол 
отголоском соленого гула 
проскрипел: человек отошел.

А, да что там - Китай ли, Корея,
Черноморье? Глухая вода -
эта жизнь! Позвоните скорее
в морг - в милицию - в рай - в никуда -

все равно! Ведь повязаны все мы 
и по чести воздастся и нам, 
ибо вот они, общие стены: 
стукнешь здесь, а аукнется там!

И прости! И попутного фарта! 
Сам ты в темные воды отплыл. 
И зияет двухдулая карта 
со свищом где-то возле Курил...

* * *
...и дверь впотьмах привычную толкнул, 
а там и свет чужой, и странный гул – 
куда я? Где? – и с дикою догадкой
застолье оглядел невдалеке,
попятился – и щёлкнуло в замке.
И вот стою. И ручка под лопаткой.

А рядом шум, и гости за столом.
И подошёл отец, сказал: – Пойдём.
Сюда, куда пришёл, не опоздаешь.
Здесь все свои. – И место указал.
– Но ты же умер! – я ему сказал.
А он: – Не говори, чего не знаешь.

Он сел, и я окинул стол с вином,
где круглый лук сочился в заливном
и маслянился мозговой горошек,
и мысль пронзила: это скорбный сход,
когда я увидал блины и мёд
и холодец из поросячьих ножек.

Они сидели как одна семья,
в одних летах отцы и сыновья,
и я узнал их, внове узнавая,
и вздрогнул, и стакан застыл в руке:
я мать свою увидел в уголке,
она мне улыбнулась как живая.

В углу, с железной миской, как всегда,
она сидела, странно молода,
и улыбалась про себя, но пятна
в подглазьях проступали всё ясней,
как будто жить грозило ей – а ей
так не хотелось уходить обратно.

И я сказал: – Не ты со мной сейчас,
не вы со мной, но помысел о вас.
Но я приду – и ты, отец, вернёшься
под этот свет, и ты вернёшься, мать!
– Не говори, чего не можешь знать, – 
услышал я, – узнаешь – содрогнёшься.

И встали все, подняв на посошок.
И я хотел подняться, но не мог.
Хотел, хотел – но двери распахнулись,
как в лифте, распахнулись и сошлись,
и то ли вниз куда-то, то ли ввысь,
быстрей, быстрей – и слёзы навернулись.

И всех как смыло. Всех до одного.
Глаза поднял – а рядом никого,
ни матери с отцом, ни поминанья,
лишь я один, да жизнь моя при мне,
да острый холодок на самом дне – 
сознанье смерти или смерть сознанья.

И прожитому я подвёл черту,
жизнь разделив на эту и на ту,
и полужизни опыт подытожил:
та жизнь была беспечна и легка,
легка, беспечна, молода, горька,
а этой жизни я ещё не прожил.

* * *
А березова кукушечка зимой не куковат.
Стал я на ухо, наверно, и на память глуховат.
Ничего, опричь молитвы, и не помню, окромя:
Мати Божия, Заступнице в скорбех, помилуй мя.

В школу шел, вальки стучали на реке, и в лад валькам
я сапожками подкованными тукал по мосткам.
Инвалид на чем-то струнном тренькал-бренькал у реки,
все хотел попасть в мелодию, да, видно, не с руки,
потому что жизнь копейка, да и та коту под зад,
потому что с самолета пересел на самокат,
молодость ли виновата, мессершмит ли, медсанбат,
а березова кукушечка зимой не куковат.

По мосткам, по белым доскам в школу шел, а рядом шла
жизнь какая-никакая, и мать-мачеха цвела,
где чинили палисадник, где копали огород,
а киномеханик Гулин на бегу решал кроссворд,
а наставник музыкальный Тадэ, слывший силачом,
нес футляр, но не с баяном, как всегда, а с кирпичом,
и отнюдь не ради тела, а живого духа для,
чтоб дрожала атмосфера в опусе «Полет шмеля».

Участь! вот она — бок о бок жить и состояться тут.
Нас потом поодиночке всех в березнячок свезут,
и кукушка прокукует и в глухой умолкнет час...